IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый

Ах так жило венгерское общество в первой четверти века…

Многие из наших вельмож и не знали даже толком страны, где простирались их большие, за денек не обойти, земляные владения. Чужд, а то и совершенно незнаком был им язык, на котором изъяснялись их праотцы, средства свои разбрасывали они по чужим краям IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, силы духовные расточали на пошлое обезьянничанье. Гоняясь по всему свету за пустопорожними наслаждениями, лишали себя единственно полного: приносить пользу.

Те, кому могла бы выпасть другая слава, чьи имена могла увековечить признательная память миллионов, однодневными балаганными триумфами тешились на подмостках тщеславия, воздвигаемых болванами да трутнями. Недешево, недешево покупалась ими европейская образованность IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый: ценой любви к родине; ну и вопрос еще, разве утонченная испорченность, салонная бойкость, познание правил клубных и дуэльных – такие уж обязательные слагаемые европейской образованности?

Другая, хотя наименьшая, часть магнатов оставалась дома, отвергая всякое, мало-мальски высочайшее, не по их мозгу, образование и тем думая сберечь извечные наши обычаи, в чистоте IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый сохранить здоровую мадьярскую кровь. Ровная пропаганда бетярщины: на танцы в полушубке, в сермяге ввалиться, по улице под ретивые цыганские скрипки походить, неделя за неделей только из дома в дом перебегать от масленичного стола к свадебному, со спрысков на каши, ученых почитая дурачинами, книги – методом сокращать жизнь, труд – делом мужицким IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый и пребывая в блаженном самообольщении, как будто ты не токмо настоящую мудрость понял, но к тому же хороший патриот, ибо штуки там всякие зарубежные даже близко не видал.

На два эти направления разбивалось и большая часть остального, обычного дворянства. Из наилучших наших домов или совсем изгонялся государственный дух: глава IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый семьи с супругой и детками разъяснялся на чужеземном наречии, по-венгерски обращаясь только к прислуге; юные люди и девушки воспитывались в таких заведениях, где в преподавании даже умеренного места не отводилось ничему, что могло бы напомнить о цивилизации нашей и языке. Заговорите на каком-нибудь общественном IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый увеселении с женщиной из неплохой семьи либо на танец пригласите ее на российском диалекте – вот и sottise[165]совершеннейшая; сможете быть убеждены, что афронт получите самый возмущенный: ведь в наречии этом даже в извечно мадьярских городишках только со служанками одними упражняются. Или же другая манера, нарочитая и доходящая до полной уж дикости, бытовала IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый во дворянском обиходе. Национальное чувство во всем усиливалось быть прямой противоположностью описанного, и дочери, сыновья не учились ровно ничему: девушке для чего же обучаться, никто замуж не возьмет, а сыновья налегали на ученье, если их очень уж много урождалось и зайцев на всех не хватало, чтоб гонять IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый по столетним перелогам. Именно тогда тот либо другой одолевал кое-как латынь и выходил в стряпчие. Corpus juris[166]– вот все, что ему полагалось знать.

Люд? Его не было нигде. На барщине либо в земской избе можно еще было с ним столкнуться, но там не принято было именовать его «народом IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый».

И слово «труд» неизвестно было у нас.

Ну и какую работу стал бы исполнять венгерский дворянин?

Торговлей, ремеслом занимались по большей части немцы-горожане.

Пахать годился и мужчина, земледельчество особенного умения не добивалось.

В науках какая была дворянину нужда? На что он мог их употребить? Самое большее геморрой наживал от IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый сидячей жизни и, нежели не вознамеривался стать доктором, никакого проку из знаний собственных не извлекал.

Язык родной облагораживать? Перед очами стояла у него плачевная участь померших с голоду поэтов и кочевых комедиантов, коих на кремнистый тот путь толкнули злой рок либо исключение из школы, – все примеры достаточно грустные.

Только одно IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый-два больших дарования выдвинуло это погруженное в спячку поколение. Да и того достаточно было, чтоб додуматься: песок сей – россыпь золотая, нужно ее только создать.

Появились у нас дамы высочайшей души, принявшие под свою материнскую опеку осиротевшее дело государственного пробуждения. Имена супруги верховного царского судьи Анны Урмени IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый в Венгрии, графинь Телеки, Борнеммссы, баронессы Банфи в Эрдее вечно будут памятны как последние звезды ночи и 1-ые вестницы зари.

И средь вельмож наших нашелся не один, кто, несмотря на русскую апатию и вызываемое ею иностранничанье, с твердостию умопомрачительной выступил на поприще просвещения и прогресса, обеспечив венгерской цивилизации место в обетованном IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый краю культуры, а культуре – хороший прием в Венгрии. Неприятели свирепые, чащобы глухие окружали их со всех боков!

Из мужей сих нескончаемого почтения достойны Дёрдь Фештетич, организатор Геликона,[167]почтенный его шурин граф Ференц Сечени, основоположник Государственного музея. Они и Радаи, Телеки,[168]Майлат,[169]Подманицкий, Дежефи[170]– вот 1-ые знаменоносцы духовного движения, которое началось IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, когда числилось везде, как будто люд венгерский только саблю держать умеет в руках, а другими и в том ему отрешалось.

Явились и певцы близкой весны: Бержени,[171]Казинци,[172]братья Кишфалуди,[173]Кёльчеи,[174]Вёрешмарти и Байза – все еще очень молодые тогда, 20 восемь годов назад.

Стали появляться газеты, которые очень IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый менторски почитать и новенькому поколению.

Суровые, достойные люди объединились в их, провозглашая права искусства и родного языка, опровергая настолько укоренившееся в дворянском сословии предубеждение. Российских бойцов обогнал в собственном рвении Эрдей; в том же знаменательном году в Коложваре[175]открылся шикарный Государственный театр – и с большой торжественностью, возвысившей его авторитет IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый. Два 10-ка парней и дам из наилучших эрдейских фамилий, все почтенные, почетаемые лица, вызвались представить в нем 1-ый спектакль, своим ролью освятив этот новый храм нашей государственной культуры.

Ах так обстояло дело перед тыща восемьсот 20 пятым годом, который ознаменовал эру в жизни венгерской цивилизации.

Забурлившая кровь, живой пульс во IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый всех жилках публичного организма; воспрянувшие ото сна люди, сами для себя не верящие, что могли спать, – и еще спящие, коим доныне мнится, как будто и все дремлет кругом.

Не буду уж гласить о политических свершениях того года, о схватках в государственном собрании. Ни достаточно умным, ни довольно глуповатым себя не почитаю IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, чтоб в сегодняшние времена рассуждать о сем предмете. Есть вещи, о коих почти все отыщет сказать мудрец, но время от времени и мудрость не помога.

Плоды свои принес этот год и в жизни публичной. Пожоньское собрание не только лишь укрепило администрацию новыми, благими законами, да и общество пополнило IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый новыми, увлекательными людьми.

Не все из их нам незнакомы.

Спустя несколько месяцев после его открытия прелюбопытную рознь можно найти в стране, если присмотреться. Уже сложились неприятные партии, и нити обоюдных симпатий и антипатий протянулись чрез всю общественную жизнь.

Много узнаваемых нам лиц играет видную роль на той либо другой стороне.

Первым IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый должен быть упомянут граф Иштван, чье юношеское одушевленье вместе со зрелой рассудительностью покоряет патриотов самых мудрейших, чьи нравственные правила настолько строги, что друзья не решаются выказать ему свою любовь, а неприятели – ненависть, хотя равно его уважают.

Миклош не прогуливается уже с ним больше под руку; страсть более пылкая IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый увлекла его на более крутые дорожки. Жаркие молодые головы окружают его, рьяные патриоты, кто чувству повинуется до этого, ежели разуму. В общем мировоззрении он уже начинает затмевать тех дряблых кумиров, которые славу свою или пережили, или растеряли.

Что предсказывал он в один прекрасный момент и чего своим IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый призывным пением не могли достигнуть поэты – возвращение наших блудных аристократов домой, – свершилось благодаря регалиям, царскому вызову в Пожонь. Всех возвратило на родину сословное собрание, в ком хоть чуток теплилась гордость. Не государственная, как досадно бы это не звучало; во избежание недоразумений сходу должен заявить: самая обычная кичливость.

И если IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый перед десятичасовым совместным заседанием постоять у входа, следя с отрадно замирающим сердечком этих статных, бравых патриотов, как они подкатывают один за одним на собственных прекрасных упряжках – шапки с перьями, венгерки со шнуровкой и опушкой, ментики на плечах, руки на испещренных бирюзой эфесах, франтовски подкрученные усы либо Тухутумовы[176]окладистые бороды IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, – и узнавая в их парижских наших знакомцев: Белу Карпати, Фенимора, Ливиуса и прочую родовитую знать, ах! Удовлетворенность эту ничто бы не омрачило, не запинайся только большая часть их так мучительно, когда приходится выговорить всего только три венгерских слова: «Я голосую за» (либо «против»); дерзни хотя один не по-латыни речь произнести…

Не IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый выяснить и венгерского набоба Яноша Карпати в его пышноватом, сверкающем драгоценными каменьями наряде, в коем он во всей собственной грузной красоте как будто воплощает косность и неподвижность, служа нескончаемой мишенью для язвящих стрел юной оппозиции. И нет посреди их острей и ядовитей тех, что отправляет в него племянник IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, которого, не будь даже других поводов, сама возможность на публике травить дядюшку уже принудила бы воротиться в милую отчизну.

Не так тянули его на это национальное собрание мысли о молве, известности, славе, о том, что тут может он блестеть во всем великолепии, покоряя супруг и дочерей съехавшихся IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый отовсюду вельмож. Куда заманчивей конкретно эти каждодневные встречи с дядюшкой в таком месте, где тот не может от их уклониться, где смертельные оскорбления можно ему наносить и никто не вправе оградить его от этого.

Будь дядя в оппозиции, Бела примкнул бы к консерваторам. А так – напротив: оппозиционером заделался, и настолько рьяным, что IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый даже собственные сподвижники начали в нем колебаться.

И еще с одним знакомым именованием мы сейчас будем встречаться почаще – не в ведомостях собрания, не в отчетах и горячих спорах на заседаниях либо в светской хронике венских газет, а при каждой свободомыслящей акции, под каждым благотворительным подписным листом, в перечнях учредителей IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый всех государственных институций. Это Рудольф Сент-Ирмаи, которому во всех филантропических либо просветительных начинаниях сопутствует обычно и другое имя: Флоры Сент-Ирмаи Эсеки.

Итак, все воротились домой.

Огромные действия готовятся, в этом все согласны.

Суровые идеи, далековато идущие реформы занимают публику, газеты в кофейнях нарасхват, на званых обедах IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый и вечерах рассуждают не об одной только охоте да материи на платьице. Дамы тщательней начинают одеваться, публичное мировоззрение – низвергать неугодных и возвышать избранников. Деньком публика прогуливается на балкон в сословное собрание с таким же любопытством и охотой, как в театр, а вечерком отцы отечества в театр еще охотней IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, чем на заседания.

Сегодня как раз открытое заседание верхней палаты, и галереи для публики заполнены зрителями всех званий и состояний, ибо еще намедни разнесся слух, что дискуссия ожидается острая и выступят самые пользующиеся популярностью ораторы, – ни в хвале, ни в хуле не будет недочета.

На повестке принципиальный вопрос, от решения IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый которого зависит победа либо поражение той либо другой партии. Слушатели понизу и наверху – само внимание, и протоколы предшествующего денька оглашаются в тиши абсолютнейшей, слышно даже, как скрипит перо скорописца.

Поднимается, но, грустно именитый своим многоглаголанием и пристрастием к кислым речениям оратор и приступает к нудному латинскому докладу; само ужасающе длинноватое IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый экспозе не предсказывает близкого конца.

На публику, не сильную в латыни, утомляюще действует это однообразное бормотание, а председательские призывы к порядку только пуще раздражают. Молодая рать правоведов начинает нетерпеливо побрякивать шпагами; после какой-либо задевающей внимание фразы оппозиционеры не упустят кликнуть: «Ого!». А выражения чуток резче IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый вызывают незамедлительный возглас: «Слушайте!» – который повторяется потом на сотки, тыщи ладов, так что услышать-то как раз ничего и нереально.

Оратора все это никак не смущает, он и среди общего шума продолжает гласить, не подымая глаз от бумаги, пока в конце концов ропот не стихает сам собой.

Речь его вызывает величайшее IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый возмущение в палате. Многие магнаты погорячее вскакивают из-за столов, чтоб посоветоваться с единомышленниками напротив. Где трое-четверо рядом – склонятся друг к дружке, и начнется сопровождаемое оживленной жестикуляцией шушуканье, а публика гадает, о чем это они там переговариваются.

На одном из балконов, занятом смешанным мужским и дамским обществом IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, видна стайка юных юристов в темных атиллах и венгерских штанах в обтяжку. Один в Пожони уже издавна, другие, возможно, только прибыли – уж очень дотошно рассматривают все и расспрашивают его поминутно: «Кто это встал на данный момент? А тот, что перо в чернильницу окунул? А этот вон, к нам спиной? Где IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый такой-то посиживает, а где такой-то? Который либерал, который консерватор?» – и тому схожее. У товарища их, очевидно, на все готов толковый ответ, он ведь практикант у самого царского уполномоченного и в Пожони со денька открытия; лично со всеми знаменитостями знаком; знает даже, в какую кофейную прогуливается тот либо IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый другой, так что у однокашников имеет тривиальный авторитет.

– Вон Бела Карпати, глядите! – указывает он им. – Вот молодец, либеральней его во всей палате нет. Поразмыслить только, на дядю родного как нападает за принадлежность к ограниченной партии! Да я разве посмел бы выступить так против моего дяди Гергея? А мой ведь IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый исправник всего-навсего. Да, друзья, вот это нрав, это супруг муниципальный. И по-венгерски знает, быстро даже гласит, сходу можно осознать.

Доверчивые провинциалы не утомлялись диву даваться.

– Смотрите, смотрите, не нравится ему речь оратора, вот перо берет; славно! Как поспешно в чернильницу макает! Наверное заметки делает себе IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый либо предложение собирается внести. Ага, по рукам пустил. Всем нравится, все одобряют, ну как же: умница ведь большой!

А младший Карпати развлекался тем, что, сидя напротив дяди, отрисовывал диковинную карикатуру на него: изобразил ни в чем же не повинного старика в виде барана, добродушно жующего податные акты. Это и был лист IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, который демонстрировал он соседям и который правоведы приняли за некий принципиальный документ.

– Смотрите-ка, вон двое поднялись, подходят к нему! Этих я тоже знаю. Удивляюсь только, для чего это он с ними говорит, оба ведь из неприятной партии. На свою сторону, наверное, желает склонить. Видите, гордо как заявляет, что сам IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый им будет отвечать. Похоже, те колеблются уже. Да, дойдет до выступленья, он и с двоими шутя управится…

– Споримте, что придет! – гласил меж тем Карпати двум юным аристократам, которые дискутировали с ним, стоя по обе стороны стула.

– Пока не увижу, не поверю, – заявил Ливиус, стройный парень с орлиным IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый носом. – Эта женщина в только серьезных правилах воспитана.

– Девицы, все они схожие. У хоть какой сердечко есть, ключ к нему только нужно подобрать.

– Нет, здесь для тебя даже лом не поможет. Богомольная тетка-святоша и злобный дядя-мужлан стерегут ее неотступно, не отходя ни на шаг.

– Ба! Тетке IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый-святоше глаза отведем, дяде-грубияну острастку дадим, и сад Гесперид – наш.

– Я же для тебя говорю: не подступиться к ней; ее ни в одно общественное место не пускают. Ни в театр, ни на прогулки – никуда, где многолюдно, за вычетом церкви, ну и там она заурядно около органа посиживает и с IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый хором поет.

– Знаю я это издавна. Мне тоже гласили, что она лишь на хоральных мессах бывает. Да и этого довольно. Я из этого делаю вывод, что она – натура художественная и любит, чтоб ее послушали. А для такового подвоя хоть какой привой сгодится. Вы же понимаете, я на тыщу золотых IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый поспорил с Фенимором; через год девушка у меня будет жить.

– Маловероятно; в особенности если вспомнить, как плачевно кончились ухаживанья самого Фенимора.

– Как? Что там с ним вышло? – полюбопытничал 3-ий, который как раз подошел.

Абеллино с готовностью взялся разъяснять:

– Да письма любовные вздумал, простак, посылать, которые она здесь же IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый тетке передавала. А хитрецкая эта богомольная колдунья назначила ему от имени Фанни свидание в саду около дома; он и проберись туда в урочный час через задний вход, оставленный незапертым. Подождал там терпеливо в крыжовнике: никого. Здесь он сообразил, что остался в дурачинах, с тем и желал идти, но калитка уже на замке IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый. Как быть? Стучать рискованно, у почетного государя Болтаи восемь столярных подмастерьев во дворе, нашумишь – изукрасят так, что родная мама не выяснит, а стенки кругом каменные, не перелезть. Устраивайся, означает, как можешь, прямо среди клумб и ожидай до утра, пока садовник отомкнет калитку: другого ничего не остается IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый. Представляете, каково это Фенимору-то, который заснуть не может, если на простынке хоть складочка мельчайшая, и не ложится, в семидесяти 7 водах не ополоснувшись за ранее. А здесь еще несчастье: дождик полил, и до самого утра, как из ведра, а во всем саду ни беседки, ни оранжерейки, ни просто рогожки какой-либо, чтобы IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый укрыться. И длилось сие наслаждение до 6 утра, когда Фенимор выкарабкался в конце концов из-под этого прохладного душа. Нанковые штаны на нем были, фрак с шелковым воротником и касторовая шапка. Сможете для себя представить, в каком все это виде! Пришлось по дороге знакомым разъяснять, что самоубийцу выручал, который желал IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый в Дунае утопиться.

– Итак вот почему припала ему охота биться об заклад Фанниной добродетели!

– Естественно. Выиграет, – означает, его правда и тыща золотых в придачу; проиграет – может утешаться, что не устояла дама, хоть и не перед ним. Думаю, наверное проиграет. Понимаете Фанниных сестриц? Через год и она по IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый той же дорожке пойдет.

– И как ты думаешь достигнуть собственного?

– Это я заблаговременно не желаю гласить. Достаточно и того, что женщина сюда сейчас явится, на галерею; видите, как я преуспел! Вон там будет, у пятой от нас колонны, ровно в одиннадцать; вон, где юристы эти собрались…

Вот какой менторский IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый разговор велся теми необходимыми особами, на которых не могли наглядеться наши правоведы, пока остальные отцы отечества обменивались резкими репликами по вопросам более насущным для страны.

– Смотрите, – произнес новеньким опытный их собрат, – его сиятельство на меня посмотрел. Знает меня отлично! Мы часто беседуем с ним, когда принципал отправит к нему с IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый циркулярами. А взглянул сюда, наверное, поэтому, что выступить желает, нас предупреждает. Покричимте ему позже «ура»? Только уж давайте погромче!

Здесь шелка прошуршали за спиной юных людей, и оглянувшиеся успели увидеть одетую не без изящества даму мещанского сословия в сопровождении старый, но в пух разряженной матроны. Девице нельзя IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый было дать больше шестнадцати. Стройная, с крепкими румяными щечками, в эту минутку в особенности разгоревшимися, с пугливо вздрагивающими губами, она через плечи впереди стоящих усиливалась заглянуть вниз, а принаряженная матрона шептала ей что-то на ушко; женщина, интересно озираясь, тихонько переспрашивала: «Который?».

– Вот она! – шепотом произнес Абеллино окружающим и наставил IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый собственный лорнет. – Только-только пришла; вон, за теми юристами. На данный момент не видно, верзила этот заградил. Вот снова показалась, а раскраснелась-то как… Отыскивает, меня исподтишка отыскивает своими большенными темными очами; не смотрите же все туда, спугнете. А, дылда этот, черт бы его побрал!

– Ого! – произнес правовед. – На меня указал IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый. Их сиятельства тоже все сюда глядят. Точно про меня им гласит. Очень уж любит: принципал мой хвалит меня ему каждый раз. Ах ты, внимательно как глядит. Поздороваться, пожалуй, нужно бы.

Бедолага уже места для себя не находил, шпагу засунул меж колен, позже оперся на нее, подбочениваться принялся так IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый и этак, усы крутить и говорить с ненатуральной значимостью, то смиренный вид принимая, то улыбаясь многозначительно, как все очень молодые люди, замечающие, что их рассматривают.

В конце концов ему стало невмочь в лучах славы, направленные на него увеличительные стекла, казалось, жгли его. Объяснив друзьям, что спешит к принципалу IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый, он попросил увидеть хорошо и передать ему все, произнесенное Карпати, если тот возьмет слово, а сам удрал.

В образовавшемся просвете опять стала видна фигура прекрасной мещаночки, которая провела на галерее всего только пару минут, удалясь потом вкупе со своею спутницей.

– И правильно, она, – заговорили понизу. – Да он кудесник, этот Бела!

Последний IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый оратор оппозиции как раз окончил свою речь, заключительные слова которой утопли в разноголосом шуме публики.

– Что это? Почему гремят? – заволновались молодые отцы отечества. – О чем он гласил?

Во избежание споров, готовых снова разгореться, председатель почел благоразумнее поставить решение нижней палаты на голосование. Маститые муниципальные мужи с озабоченным IX. Тысяча восемьсот двадцать пятый челом произносили свое «да» либо «нет». Молодое поколение отвечало как бог на душу положит.

Юристам нашим не составило труда назубок уяснить речь Абеллино.

– Ну? Как? – стал их спрашивать воротившийся корифей. – Что Карпати произнес? Правда ведь, смело? Правда, замечательно?

– Он произнес: «Предложение нижней палаты принимаю».

– Да? Вот это мозг!


iyun-2017-g-sobitiya-znamenatelnie-i-pamyatnie-dati.html
iyunya-16-avgusta-garantirovannie-viezdi-iz-vitebska-i-orshi.html
iyunya-2013-goda-voskresene.html